В тот год я снимал домик на самой окраине деревни. Рядом, через покосившийся забор, стоял такой же старый дом, а в его тенистой, заросшей диким виноградом беседке с утра до вечера сидел хозяин — сухонький старик. Местные шептались, что он «не от мира сего», но безобидный. Он просто сидел, покачиваясь, и беззвучно шевелил губами, словно беседуя с пустотой.
Однажды, возвращаясь с речки, я увидел, как он тянется рукой к чему-то у своих ног, явно пытаясь почесать за ухом невидимого пса. Жест был настолько естественным и привычным, что я на миг сам поверил в существование собаки. «Наверное, когда-то был верный друг, — подумал я. — А теперь лишь мышечная память осталась, призрак привычки».
Но настоящие странности начались ночью. Я проснулся от тяжелого, теплого дыхания у самого виска и ощущения колючей шерсти о щеку. Полусонный, я потянулся рукой, чтобы отодвинуть «кота», но шерсть оказалась непривычно жесткой, как щетина. И в этот миг сознание пронзила ледяная мысль: я здесь совершенно один. Животных нет. Я замер, не открывая глаз, слушая тяжелое сопение рядом. План был прост и яростен: резко набросить одеяло, схватить и вышвырнуть это «что-то» вон.
Я собрался с силами для прыжка, но в тот же миг тварь сорвалась с кровати и метнулась к двери. Я лишь мельком увидел темный, бесформенный комок и уловил что-то противоестественное в его движении — оно не бежало, а словно перекатывалось, кувыркаясь. Дверь, которую я был уверен, что запер, оказалась приоткрытой. «Заблудший зверь», — попытался я убедить себя, но сердце бешено колотилось.
Направившись к кухне за водой, я невольно бросил взгляд в окно. И обомлел. К стеклу из темноты было прижато бледное лицо моего соседа-старика. Но это был не тот тихий старец из беседки. Его глаза, широко раскрытые, пылали нездоровым блеском, а седые волосы стояли дыбом, как встопорщенная шерсть. Наш взгляды встретились на секунду — и он, нечеловечески проворно развернувшись, скрылся в темноте. Лишь позже, ворочаясь в постели, я осознал всю мерзость того, что видел: существо из моей спальни двигалось так же странно, как и он, убегая, — не бегом, а перекатами.
Утро вернуло ощущение нормальности. Старик, как ни в чем не бывало, сидел в своей беседке, чистый и опрятный, тихо бормоча себе под нос. «Нервы, — вздохнул я с облегчением. — Все приснилось».
Решив навести справки, я зашел в сельский магазин. Хозяйка, женщина с умными, усталыми глазами, на прямой вопрос о соседе лишь покачала головой: «Живет тихо. После больницы он лет десять как вернулся. Никого не трогает». Но ее дочь, девчонка лет пятнадцати, вытиравшая полки, вдруг буркнула, не оборачиваясь: «Он же с той бабкой своей…» Мать резко шикнула на нее, и разговор заглох.
Правду я узнал случайно неделю спустя. Помогал соседке-пенсионерке, тете Шуре, колоть дрова. Занеся охапку в сени, я увидел на столе старую, пожелтевшую фотографию: молодая пара, счастливые лица. Женщина на снимке показалась мне смутно знакомой.
— Это кто? — спросил я.
Тетя Шура вздохнула, вытирая руки об фартук.
— Моя сестра Даша. И он, мой зять, — она кивнула в сторону забора. — Хорошие были. А потом… у нее рак открылся. Мучилась страшно. Он за ней ухаживал, не спал, не ел. В одну ночь ее не стало. А его утром нашли в беседке… Он сидел, качался, а ее… уложенную, будто спящую, голову себе на колени положил и гладил, и все шептал: «Сейчас, сейчас, милая, щас все пройдет…». Рассудок его в ту ночь и оставил. Не убивал он никто. Просто не смог отпустить. До сих пор с ней разговаривает, бедолага.
В тот же вечер, проходя мимо, я замер. Старик, как всегда, гладил пустоту у своих ног, и теперь его тихое бормотание было мне понятно:
— Вот видишь, из-за тебя я того парня напугал. Не ходи к нему больше, слышишь? Сиди со мной. Сиди тут…